ХХI ВЕК: ИЗ МУРЛА В ГЛАМУР

ХХI ВЕК: ИЗ МУРЛА В ГЛАМУР

Роман «Золото бунта» набрал в народе 100 000 тиража. Нормальные такие цифры времен Астафьева, Трифонова, Эйдельмана.
Однако книга пермского прозаика Алексея Иванова и стоит того.
Что его «Сердце Пармы» (2000) и «Золото бунта» (2005) написаны одной рукой — не удивляет. Книга о князе Михаиле Пермском, непокорном даннике Ивана III, и роман о заводском Урале 1780-х и «железных караванах» реки Чусовой кажутся двумя узлами единой мощной мысли. (Новая книга Иванова «Message: Чусовая» примыкает к «Золоту бунта» как «линейный» путеводитель по реке.)
Труднее понять, как автор «Общаги-на-крови» и книги «Географ глобус пропил» стал автором «Сердца Пармы». В 1995-м — невеселый роман об окраинной школе, малогабаритных семьях и кухнях. И вдруг в 2000-м — 600-страничный эпос о движении Руси на северо-восток. («Парма» у Иванова — не город в Италии, а древнерусское название холмов Урала.)
Текст плотен, как узорчатая старинная вышивка (а наш читатель не любит, чтоб грузили: над этим много работали). Изрядная смелость нужна была, чтоб в 1990-х засесть за такую книгу на пять лет. Не разыгрывая «державную карту» (Иванов не из тех: он очень точен в своем патриотизме). Но и «экшну» не потакая.
Впрочем, когда человек верит и не боится… иные и по воде ходили. Алексей Иванов вошел в литературу именно с романом «Сердце Пармы».
— Как вы жили в 1995—2000 гг.? Как набрались храбрости так писать?
— Ничего особенного. Жил как обычный провинциальный интеллигент. Работал в системе образования: система образования в провинции — это такой заповедник, где еще может существовать некреативный «гуманитарий ни о чем». По вечерам писал. А вот степень свободы объясняется… биографически, в конце концов. Тем, что взрослел. Надеюсь, умнел. Надеюсь, нарабатывал мастерство… Но это во-первых. Во-вторых же, я просто потерял надежду, что когда-нибудь что-нибудь у меня будет издано. И писал, не оглядываясь ни на что. Так, как считал нужным. Все это и дало «Сердце Пармы».
— Почему вы избрали героем князя Михаила Пермского?
— Эта фигура позволяла собрать воедино все местные проблемы эпохи. И какие-то проблемы России, актуальность которых не угасла с XV века доныне.
— Например, Москва, которая тяжко давит и Пермь, и Новгород?
— Например, это. Но Москва ведь не является главной темой книги. Ее главная тема — самоопределение. Поиск самоидентификации человека в очень сложном мире. Многоконфессиональном. Полиэтническом. Философски очень разнообразном.
— Когда читаешь «Сердце Пармы», думаешь: расширение России на восток, ее вековой «лом» сквозь леса — грех. Слишком много крови, слишком много своего и чужого задавлено по пути. Так?
— Нет, я не согласен. Я много думал об этом. Говорят, что огромные захваченные, неосвоенные пространства — преступление России, ненасытная и безумная прожорливость империи. Но вот короткий пример. Та же Чердынь из «Сердца Пармы» через полтора века после князя Михаила. В Смутное время чердынцы присягнули Лжедмитрию. А потом опомнились. И им стало стыдно. Известие о взятии Москвы поляками шло до Чердыни три-четыре месяца. Но когда оно было получено, во искупление своей вины чердынцы собрали ополчение и двинулись отбивать Москву обратно. Ну, сколько народу мог дать этот город? Человек 50—70. Полгода им нужно было топать до столицы. Но ведь пошли. И только гигантское пространство дает нам понять весь масштаб душевного перерождения людей. Эта история, с одной стороны, — нелепая, а с другой — трогательная. Но пространством своего действия она свидетельствует о высоте человеческого духа. И российские просторы — не грех России, а ее подвиг.
— Вы говорите: в русской истории есть лейтмотивы. В первой же главе «Золота бунта» зацепили строки: «После Пугача на Чусовой ружьями и топорами не грозили просто так — сразу пускали в ход. Даже в драках за девок били насмерть, и никто не вступался разнять — самого кончат. Народ с узды сорвался, кровь была — как вода». И герой, 20-летний сплавщик Осташа Переход, — явно человек эпохи «после Пугача». Он тоскует о погибшем отце-праведнике, но самому ему таким уж не быть. Дочитывая, думаешь: имя у героя знаковое. Не только сплав-переход по Чусовой, но и переход к иному типу русского человека. Эта тема связана с нашим веком?
— Конечно. Аналогия, возможно, чересчур прямая, лобовая, но все же она имеет право на существование. После 1990-х годов цена человеческой жизни приравнялась к нулю. Так же, как и после Пугачевского бунта. Но Пугачевский бунт был все-таки реакцией на объективные вещи в истории государства Российского: на гнет, на нищету, на унижение народа, от нищеты впадавшего в свинство. И зверства пугачевщины, девальвация ценностей в последующие годы объяснялись необходимостью восстановления моральных и социальных кодексов.
А в 1990-е годы не так. «Диким девяностым» предшествовал комфортный и уютный, но унылый застой. И в этом застое вызрело мещанство. Именно оно в девяностые годы рванулось к свету, круша все вокруг себя. Люди подались в бизнес не потому, что были невыносимо бедны, а потому, что хотели жить по-барски. Пугачевщина была страшной гримасой боли, а «дикие девяностые» — мурлом обнаглевшего хищника.
Мой герой ведет себя как «браток», но у него душа болит, и он не трогает найденного золота. Сущностное несовпадение внутреннего содержания моего Осташи, скажем, с Сашей Белым из «Бригады» при внешнем сходстве поведения и есть разница эпох. «Наша» отказывает в легитимности нашему требованию справедливости.
— Но в «нулевых» стало поспокойнее…
— Но это та же медаль, только другая сторона. Тот же самый менталитет, только с умытой и побритой рожей. Агрессия и стяжательство 1990-х годов обернулись своей цивилизованной стороной: лучше жить спокойненько, ни с кем не ссориться, почитать начальство, вставать при гимне… Но лучше жить не станет, потому что мы сами не изменились.
Страх перед собственным гневом после пугачевщины оказался благотворен для нации, и потребовалось больше века, чтобы нация забыла этот страх и дала себе волю в 1918-м.
А девяностые не породили страха перед собственной тягой к баблу, и остались только тоска тех, кто не успел отпилить тогда куска от пирога, и общее злорадство на тех, кто этим куском подавился столь быстро. Но эти чувства не конструктивны и разлагают нацию по-прежнему.
— Скоро выйдет ваш новый роман. Не исторический, так?
— Так. Сюжет не стоит пересказывать. А в принципе это моя попытка объяснить, почему в России все происходит так, как происходит. Дмитрий Быков предпринял похожую попытку в «ЖД». Я очень ценю Быкова за умение вовремя и точно отрефлексировать повседневность. Но концепция «ЖД» мне показалась неадекватной. В «ЖД» все объяснено наличием в России трех стилистик и ментальностей: варяжской, хазарской и коренного населения. Я же в своем романе все объясняю тем, что наша жизнь определяется не нашими ценностями, не этикой даже, а форматом мышления. Результат получается благодаря формату, а не благодаря контенту. И не важно, какие мы ставили цели, пусть даже благие… но если мы мыслим так же, как всегда, — и получается то, что всегда. Спросите Черномырдина.
Царствующий формат я назвал «пиксельным». На мой взгляд, сейчас торжествует пиксельное мышление. Не путайте с «клиповым». В чем оно заключается — не буду говорить. Это ноу-хау романа.
— Пиксель — неделимая точка на мониторе. Для агрегатного состояния народа метафору вы нашли жуткенькую. Особенно для автора «Золота бунта» с его мощной сценой артельного спуска немыслимо тяжелых, груженных чугуном, пушками и ядрами барок на весеннюю воду Чусовой, под выдох десятков глоток: «Живе-ом!..» — «Е-дин, е-дин, е-дин раз!..».
Помню эти главы — от эпического движения корабля человечьей силой до склоки при дележе «четверть-копеек» и слов героя: «Душа народа только в деле жива. Может, это наша беда, а может — спасенье… Может, у народов иных держав все как-то иначе. Нет общего дела, и каждый сам по себе хорош, живет тихо и пристойно. А мы без общего дела — как без ума».
А если выйти за «географические границы» книги: эти орудийные стволы с казенных заводов Урала 1780-х гг., таким напрягом жил и жизней сплавляемые по Чусовой в Каму, будут палить под Измаилом и Очаковом, при покорении Крыма. (Совсем по Пушкину: «От Перми до Тавриды».)
Не хочется «географических фанфаронад» с 32 пушечными залпами. Но какая-то жила внутри дрожит.
И все это успешно прогрессировало до «общества пикселей»? Перефразируя горьковского Луку: «все яркенькие, все прыгают»?
— Для «Золота бунта» главной была «мысль народная». А для нового романа — он называется «Блуда и МУДО» — важнее «мысль семейная». И главная тема там — семья эпохи пиксельного мышления.
Мне кажется, современная семья нежизнеспособна: два супруга не могут прокормить двоих детей. И традиционная семья утратила свою роль «ячейки общества». А пиксельное мышление формирует новый тип семьи, который я назвал «фамильон». В чем он заключается — я тоже не буду рассказывать.
— «Блуда» по смыслу близко к стыдобе, позорищу. МУДО — «муниципальное учреждение дополнительного образования». Действие происходит в губернском городе, похожем на Пермь?
— Абсолютно нет. Действие происходит в вымышленном районном провинциальном городишке Ковязин с населением в 80 тысяч. Это типичный среднерусский городок. На карте Родины его вы, естественно, не найдете.
— Когда выйдет книга?
— Надеюсь, в мае.
— Но уже в марте жюри «Национального бестселлера» включило шкуру неопубликованного МУДО в лонг-лист этой премии…
— За МУДО низкий поклон Министерству образования, потому что это официальная аббревиатура для домов пионеров. Я, между прочим, специально дал новой книге такое отвратительное название, чтоб меня никуда не номинировали. Потому что вслух при объявлении номинантов эти слова произносить неловко. И скорее Кремль провалится под землю, чем организаторы осмелятся объявить: «Первое место в премии “Русь святая, златоглавая” присуждается роману “Блуда и МУДО”. Ура, товарищи!».
Хотя первой жертвой пал я сам: в Москве на встречах с читателями обязательно кто-то спрашивал, как новая книга называется. И вот стою я с микрофоном в магазине «Москва»… и отвечаю. А самому стыдно.
— Так, может, это знак какой? Может, пусть номинируют?
— Не надо. Мне хватит. Много играть в рулетку вредно для нервов. Вот как раз через «Новую газету» я хотел бы объявить, что снимаю свой роман со всех литературных состязаний. И больше не надо его никуда выдвигать! По крайней мере на самые престижные и уважаемые премии — на «Букер», на «Нацбест» и на «Большую книгу». Я уверен, что литературные академики отлично проживут без меня, как им это и раньше удавалось. А я сам себя списываю из скаковых в тягловые.
— Географ, который глобус пропил, рассказывал ученикам о «железных караванах» Чусовой. От ранней книги до «Золота бунта» — десять лет. Какие еще времена в вас сидят и хотят стать текстами?
— Не столько времена, сколько сочетания исторических фигур и картин. Мне страшно интересны 1560—1580-е годы на Урале, когда здесь история воздвигла и сдвинула друг с другом таких титанов, как Аника Строганов, Ермак и святой Трифон Вятский. Мне чудится удивительный смысл в событиях 1934 года в городе Кунгур на Урале, когда почти одновременно здесь взорвали огромный собор, Кунгурскую пещеру посетили научные светила Международного геологического конгресса, а в городе создалась артель мастеров-камнерезов. Три этих разных события — рассказанное трижды одно и то же семантическое явление. Или Гражданская война на Урале…
— А вы, чур, за Чапаева или, чур, за Колчака?
— Я ни за кого. В «Блуде» у меня герой говорит, что, если снова будет Гражданская война, он пойдет воевать за белых: «Потому что за красных мы уже воевали: ничего хорошего не получилось…». Я ни за кого: пока что мне просто нравится видеоряд. Бронепоезда, сражающиеся среди скал. Дерущиеся друг с другом отряды чехов и китайцев. Флотилии бронепароходов на Каме. Реки, перегороженные цепями, и «баржи смерти». Матросские полки, погибающие на холмах посреди континента. И люди — Всеволод Вишневский, пока что пулеметчик на канонерке «Ваня-коммунист». Комиссар Лариса Рейснер. Никому не известный еще командир эскадрона Константин Рокоссовский. Будущие главари белого мятежа в Кронштадте. Да и другие персонажи…
— Как вы думаете, мы на сегодня сильный народ?
— Нет.
— У вас нет ощущения, что до «советского периода» это была одна нация, а сейчас рождается, вылезает из недр другая? Может, и с иной исторической памятью: как раз с 1917 года.
— Нет, для меня нация исторически едина. Только она, как в 1918-м, как в 1937-м, снова избавляется от лучшего, что в ней есть… Да, не стреляют. Но проблема не в этом. Проблема не в том, что мало академиков. А в том, что мало мальчиков и девочек, которые хотят стать академиками.
— Роста ксенофобии в России вы боитесь?
— Боюсь.
— Вы его чувствуете?
— Пока что вокруг себя я его не чувствую — если говорить про этническую ксенофобию. В том районе Перми, где я живу, вроде бы ничего подобного не заметно. Хотя ксенофобия — это не ненависть к иным этносам, а ненависть к разуму вообще. Даже к своему собственному.
— Вы как писатель думаете глубоко и далеко. У нас может «на стадии мелкобуржуазности» образоваться общество воинствующего национализма?
— Я думаю, что для некоторой части современных российских людей это было бы очень желательно. Но в целом это вряд ли возможно. Хотя бы потому, что такой порядок неконкурентоспособен.
Но мне представляется, что медийные судороги про ксенофобию чаще всего не подлинный страх из-за реальных проблем, а манипулирование общественным мнением. И потом, в росте ксенофобии не надо обвинять только русских. Все виноваты в равной мере: и те, кого эта ксенофобия достает, и те, кто живет этой ксенофобией. Всем надо браться за ум и останавливаться.
Но ксенофобия направлена в итоге как раз на ум, а не на цвет кожи и разрез глаз. Поэтому простые и даже мирные пэтэушники в России гораздо страшнее озлобленных бритоголовых.
— Что значит «в России гораздо страшнее пэтэушники»?
— Потому что группировки — они и есть группировки. Их можно подавить силой. А вот заставить силой придурка поумнеть невозможно. Просто менты у нас многое попутали. Они стали бандитами для бандитов. Получился парадокс. Вот говорят: враг моего врага — мой друг. Если мент — враг вора, а вор — мой враг, значит, мент — мой друг. Почему же не так? Потому что мент обирает бандюгана, но дозволяет бандюгану обирать меня, чтобы ему было чего взять с бандюгана. До меня ему нет дела. Обо мне он не думает. Вот «не думать обо мне» — это системная ошибка ментов, которая возможна только в уме придурка. Это инфантильное быдлячество и продуцируется подростковой средой, а менты, бандиты, политики, бизнесмены — только следствие, а не причина.
— Как вы думаете, какими призраками наполнили воздух 1990-е? Что витало над всей страной, а на деле было только «дезой» массмедиа?
— Я думаю — миф об успехе, представление о творчестве как о креативе и требование амбиций. И этот миф въелся во все поры. Он очень жестко отформатировал нас так, что наши представления о жизни стали неадекватны реальному положению вещей. Но чтобы продолжить тему, мне придется читать наизусть свой новый роман…
— Хорошо, в мае прочтем. Похоже, вы там оттянулись по полной?
— Да. Оттянулся, как смог. Надеюсь, и другим мало не покажется.