«Я НЕ КЛЯЛСЯ В ВЕРНОСТИ ФАНТАСТИКЕ»
Когда-то в юности Алексей Иванов дебютировал как фантаст, но широкую известность приобрел как автор, работающий в историческом жанре. В списке финалистов «Большой книги» он представлен романом «Золото бунта, или Вниз по реке теснин», действие которого происходит на Урале после пугачевского бунта.
- Алексей, при всем успехе вашей исторической прозы некоторые до сих пор сожалеют, что вы «изменили» фантастическому жанру. Как произошел такой поворот?
- Меня как-то настораживает слово «изменил». Фантастика не выходила за меня замуж, и я ни в чем ей перед алтарем не клялся. Так что жалеть мне не о чем и раскаиваться не в чем. И мой «поворот» от фантастики к исторической прозе произошел через два традиционно-реалистических романа – «Общагу» и «Географа». Так что из фантастики я сворачивал на обычный реализм, а не на исторический жанр. Причин я вижу две. Одна заключается в том, что, на мой взгляд, автор не выбирает жанр, а жанр диктуется самим произведением. Если я хотел пофантазировать про устройство мироздания, разных там галактик и туманностей, то, разумеется, использовал жанр «космической оперы», а не жанр дамского романа. Если решался определить фигуру «героя нашего времени», как было дело в «Географ глобус пропил», то было бы глупо обращаться и к фантастике, и к историческому жанру. А если думал о взаимоотношениях этносов, то решать эти проблемы на примере хоббитов и орков крайне нелепо. Но есть и вторая причина. Фантастика – это свобода. Когда учишься кататься на велосипеде, тебе нужна большая (и желательно пустая) площадь. А когда научился – едешь по обычным улицам со всеми правилами дорожного движения и необходимыми маневрами. На фантастике я учился. Может, мои слова будут выглядеть нахально или чересчур самоуверенно, но когда я научился – мне захотелось с площади поехать на обычную улицу. А потом и более того – на извилистую лесную тропку исторического жанра. Здесь было больше трудностей, следовательно, вождение требовало большего мастерства. Так, например, в горных лыжах: съехать по склону может любой, а вот шик – это на слаломе обогнуть все вешки. То есть, мне необходимы были препятствия, которые я мог бы с блеском огибать и преодолевать. Детерминизм исторического жанра и был лабиринтом таких вешек.
- Ваше «Сердце Пармы» повествует о событиях в Перми XV столетия, действие «Золота бунта» разворачивается в конце XVIII века – опять же на Урале. Не собираетесь расширить «географию» произведений?
- Расширять географию не собираюсь, потому что никакой другой географии, кроме пермской, в таких же подробностях я не знаю – и вряд ли узнаю. Да мне и не тесно в пермской географии, чтобы я стучался об нее локтями и коленями. Но и воспевать атлас всю оставшуюся жизнь я тоже не намерен. Где она нужна – там будет конкретная география, то есть, уральская. Где не нужна – я эту тему просто «засвечу», чтобы история не сводилась к локальной случайности.
- Сегодня ваши книги выходят большими тиражами, критики величают вас «золотовалютными резервами русской литературы». А насколько важна такая составляющая писательского успеха, как литературные премии?
- На мой взгляд, очень важна. Я с глубоким уважением отношусь к институту литературных премий. В то же время я понимаю, что премии не бывают без скандалов, несправедливостей, обид, вкусовщины, компанейщины и даже порой лизоблюдства и подтасовок. Но это отдельные (хоть и значительные) недостатки, которые пусть и дискредитируют премии, но не должны их убивать. Разнообразие премий – это разнообразие иерархий, а оно-то и есть та самая демократия, за которую поломано столько копий. Нельзя жить с одной иерархией – это тоталитаризм. Нельзя жить вообще без иерархий - это неконструктивно. Поэтому премии нужны, а с их недостатками надо бороться, не выплескивая вместе с водой младенцев. Деньги – уже второй вопрос, хотя и он тоже важен. Что-то я еще не видал писателей, на своих гонорарах взлетевших в олигархи. Есть и еще одно соображение. Премия – это не только моральное и материальное поощрение, но и статус писателя как такового. Мне кажется, любое явление, повышающее статус деятеля культуры (пусть даже номинального), будет обществу на пользу. Впрочем, своего мнения я никому не навязываю и не считаю его абсолютным.
- Что вы сейчас читаете? На каких книгах росли в детстве?
- В детстве круг моего чтения был достаточно обширный. Вряд ли осталась какая-либо хорошая книжка для подростка, которую я бы не прочел. А душа лежала к фантастике. Возможно, это было не совсем правильно. Свет ни на чем не должен сходиться клином. Благодаря труднодоступности фантастики, для меня свет и не сошелся клином на звездолетах и андроидах. Сейчас я понимаю, как это здорово, что в детстве я читал не только Гарри Гаррисона и Эндрю Нортон, но и Купера, Марка Твена, Дюма, Киплинга, Стивенсона… Даже Гайдара и Крапивина. «Нишевое чтение» убивает читателя. Литературного критика – нет, не убивает, а вот читателя – потихоньку травит и затравливает насмерть. Я и теперь пытаюсь разнообразить свое чтение, хотя прежнего читательского азарта во мне уже не осталось. Однако заметных вещей я стараюсь не пропускать.
- Вы в составе «сборной России по литературе» (так организаторы премии называют финалистов). С каким видом спорта ассоциируется у вас ваша писательская работа?
- На какой вид спорта похоже писательство? По сложности комбинации – на шахматы. По драйву – на «Формулу-1». По объемности использованного материала – на тяжелую атлетику. По количеству героев – на футбол. По длительности работы – на марафон. Ряд подобных сравнений можно продолжать до бесконечности. Но по большей части в спорте приращение конечного результата идет только по линии количества. Качество остается в спортсмене. А для писателя это неприемлемо. Тогда премии надо давать не за лучший роман, а за самый длинный, или где больше трупов, или где герои меньше, чем в прочих романах, курят и пьянствуют. Хотя выражение «сборная по литературе» мне понравилось из-за доступности «картинки».
Ольга Рычкова
Еженедельник «Книжное обозрение», 22 июля 2006 г.
